Subject: Сузи Франк /⌠Одинокий империалист■,или Осмысление изгнания
From: "D. Barton Johnson" <[email-masked]>
To: [email-masked]
Date: Sat, 10 Nov 2001 13:31:12 -0800

http://www.ruthenia.ru/logos/number/2001_3/04_3_2001.htm
начальная

номер

к
печати

personalia

портфель

архив

подписка

[ предыдущая статья ]
[ к содержанию ] [ следующая
статья ]

Сузи Франк (Констанц)

⌠Одинокий империалист■, или Осмысление изгнания

как субъективизация России в романе Набокова ⌠Дар■

Понятия ⌠субъект■ и ⌠субъектность■ тематизируются в моем тексте не в философском
и не в психоаналитическом, а в культурологическом или ▒культурно-историческом▓
смысле. С этой точки зрения субъект ≈ феномен исторический, а также политический.
Ведь он не случайно возникает и развивается в эпоху колониализма, а в эпоху
постколониализма подвергается уничтожающей критике. В этом историческом
смысле понятие субъекта тесно связано с понятием суверенности, о чем в работах,
посвященных фашизму и сталинизму, писал Ж. Батай
[1] . Субъект ≈ тот, кто благодаря своей культурной, социальной
позиции обладает определенного рода суверенностью. Таким образом, понятие
субъекта относится и к империализму. Один из способов империалиста-суверена
властвовать над миром ≈ назвать его, дать имя всем местам, феноменам, живому,
обитающему на некоторой территории. Именно об этом и идет речь в романе
Набокова ⌠Дар■.

Опираясь на А. Долинина, который однажды сказал, что ⌠Дар■ ≈ это ⌠Magna
charta креативности в изгнании■, я хочу немного сдвинуть угол зрения и обратить
внимание читателя на роль разного рода пространств в этом романе, чтобы
в конечном итоге ответить на вопрос о концептуализации ⌠пространства изгнания■.
Как мне кажется, одна из главных целей ⌠Дара■ состоит в том, чтобы осмыслить
это пространство как пространство возможной культурной креативности.

Этой задачей ⌠Дар■ прежде всего и укоренен в культурном контексте русской
интеллигенции в изгнании 20-х≈30-х годов. В этой среде обсуждение ситуации
изгнания выдвинуло ряд культурно-критических и культурософских вопросов,
касающихся раздвоения русской культуры. Как показал Марк Раев, большинство
эмигрантов первого поколения, будь то меньшевики, монархисты, национал-большевики,
евразийцы или кто-либо еще, стремилось к преодолению этой, якобы безвыходной,
ситуации. И только в редком исключении кто-либо видел в ней возможность
для обогащения русской культуры и толчок к новому, альтернативному ее развитию.
Один из этих редких мыслителей, Вл. Ходасевич, считал в своей статье ⌠Литература
в изгнании■ (1933) главным недостатком эмигрантской литературы отсутствие
попыток придать смысл неординарной культурной ситуации. Исходя из того,
что ⌠национальная литература может существовать и вне отечественной территории■
(1982: 213), Ходасевич взамен тупикового, но устойчиво звучащего среди покинувших
родину мотива ⌠одиночества и заброшенности■ призывает эмиграцию осознать
⌠свою миссию, свое посланничество■ (1982: 214). Но пока ⌠молодая литература
[еще] не обрела себе родины в недрах самой эмиграции■ (1982: 220). На эту
критику, на этот вызов своего близкого знакомого Набоков по-своему и отвечает
своим последним русским романом ⌠Дар■, явившимся в некотором смысле итогом
всей его предыдущей эмигрантской прозы. В ⌠Даре■ Набоков подхватывает у
Ходасевича идею возможного выживания культуры в ее независимости от родной
территории, но в то же время отказывается от пафоса ⌠единства■ культуры
в эмиграции и какой-либо ее исторической ⌠миссии■. Развивая собственную,
своеобразную концепцию культурного пространства изгнания, Набоков также
полемически отталкивается от трех главных пунктов современной ему культурно-критической
дискуссии в целом: 1. от историцизма шпенглерианства (об этом уже писал
А. Долинин); 2. от идеи территориальности; 3. от идеи ⌠коллективного субъекта■.
Два последних пункта, являющиеся ≈ как условия для существования культуры
в изгнании ≈ еще более экзистенциально релевантными нежели первый пункт
(более или менее явно подразумевающий укорененный в культурософской традиции
мессианизм русской культуры), были сформулированы прежде всего идеологией
евразийства.

В своем ⌠территориализме■ подход евразийцев к культуре превосходит остальные
варианты националистического мышления в изгнании. Ведь такое понятие, как
⌠месторазвитие■ (центральный термин Савицкого), подразумевает принципиальную
неотделимость культуры (именно о ней, а не о политике и государстве евразийцы
в первую очередь говорят) от ее территории. Тоска по простору, по родной
⌠дали■, свойственная всему мышлению эмигрантов, в евразийстве достигла своей
вершины. Любопытно, что именно в эмиграции, в, так сказать, детерриториализованной
культурной обстановке, возникла такая идеологема, которая сделала географическое
пространство, территорию, главным героем истории русской культуры. В связи
с этим евразийцы совершают резкий сдвиг по отношению к таким своим предшественникам,
как, например, Данилевский или Ламанский. Такой же сдвиг можно наблюдать
и во второй главной идее евразийства ≈ в ⌠коллективном■ или ⌠симфоническом■
субъекте. Здесь славянофильская традиция понятия ⌠соборности■ приобретает
культур-релятивистский, или, если воспользоваться термином современной политологии,
культуралистский уклон. Евразийство старалось снять культурные границы между
европейской и азиатской частями России, сдвинуть культурную аксиологию и,
на первый взгляд, деколонизировало Азию. В действительности под этим скрывается
империализм евразийства. Ведь ⌠Симфонический субъект■ ≈ это метафора, которая
таит в себе под маской утопии соединения и слияния пафос присвоения. ⌠Симфонический
субъект■ ≈ новый культурологический вариант понятия ⌠соборности■ с явным
не только ⌠геософским■ (по понятиям Савицкого), но и геополитическим оттенком.

В скобках: о возможных соприкосновениях Набокова с идеями евразийства и
его представителями, а также с ним полемизирующими мыслителями нет никаких
прямых свидетельств, мы не знаем интересовался ли Набоков евразийством во
время его расцвета в начале 20-х годов, когда стали выходить евразийские
журналы во всех центрах русской эмиграции ≈ в Берлине, в Праге, в Париже.
Но, разумеется, идеологию этого движения Набоков знал по меньшей мере в
общих чертах. Чуть позже, примерно с 1927-ого года, Набоков завязал знакомство
с некоторыми из представителей этого движения, а также кое с кем из бывших
евразийцев, которые к этому моменту сделались главными оппонентами их прежних
соратников. Это случилось тогда, когда у Набокова установились отношения
с редактором ведущего парижского журнала ⌠Современные записки■ Ильей Фондаминским
и его кругом. Через Фондаминского Набоков познакомился, к примеру, с Г.
Вернадским, опубликовавшим в парижском ⌠Евразийском временнике■ 1927-ого
года статью ⌠Монгольское иго в русской истории■, а также с Ф. Степуном и
Г. Федотовым, которые вместе с Фондаминским в начале 30-х основали журнал
⌠Новый град■. Вместе с Бердяевым, с которым тот же Фондаминский свел Набокова
в 1930-ом году (Бердяев подписал тогда вместе с Буниным рекомендательное
письмо, с которым Набоков обратился в Иельский университет), последние являлись
главными противниками евразийцев. В тех же ⌠Современных записках■, когда
там только что появилась ⌠Защита Лужина■, вышла в 1928-ом году и статья
Г. Флоровского ⌠Евразийский соблазн■, следы которой явно прослеживаются
в романе Набокова ⌠Дар■. Именно в ней евразийское представление о территории,
выдвижение ее на место ▒двигателя▓ истории и даже ее субъекта, а также понятие
⌠симфонического субъекта■ подвергаются резкой критике, т. е. как раз те
идеологемы, которые, как мне кажется, важны и для ⌠Дара■.

Кроме того, Набоков в 30-е годы, т. е. во время создания ⌠Дара■, не мог,
находясь в столице нацистского государства, не заметить идеологической роли,
которую приобрел в нем (не только немецкий) геополитический дискурс, являющийся
в определенном смысле эквивалентом мышления русского Евразийства (ср. статьи
Бердяева). О том, что этот дискурс входит в состав подтекстов ⌠Дара■ свидетельствует
сугубо ироническое употребление термина ⌠Hinterland■ (написано латинскими
буквами), всплывающее в пародийном контексте первой главы, в том ее месте,
где повествуется о выступлении рижского драматурга Буша. Любопытно, что
это понятие используется здесь не в том смысле, в котором оно было введено
одним из основателей геополитического дискурса, англичанином Х. Макиндером
(у него оно относилось к евразийскому континенту как владению Российской
империи; дело было в 1914 г.), а в том значении, в котором его употребил
Савицкий в статье ⌠Континент ≈ океан■ (София 1921). У Савицкого ⌠Hinterland■
обозначает пространство, отдаленное от приморских центров культуры. То же
самое имеется в виду и в ⌠Даре■: ⌠Герой пришел из Hinterland▓а■. Трудно
сказать, кто именно, повествователь или изображаемый им драматург, комментирует
происхождение главного героя ⌠трагедии■ Буша.

Итак, Набоков, разветвляя в ⌠Даре■ возможные значения и типы культурного
пространства, соотнося и противопоставляя конкретно внешнее, территориальное
пространство особенного рода внутреннему пространству креативности, наряду
с ведением полемики против историцизма, спорит и с евразийством, уже стихающим
в период создания романа, но бушующим еще во времена его действия (т. е.
с 1926 по 1928 год).

Рассмотрим подробнее, как это происходит. ⌠География■, как мне кажется,
≈ одно из ключевых слов романа ⌠Дар■. Уже в самом начале Федор Годунов-Чердынцев
употребляет его в размышлениях о жизни в изгнании: ⌠Родина перестала быть
географической привычкой■. Несмотря на мультиплицированные преломления мотива
географии через текстуальные репрезентации на разных уровнях нарратива,
в ⌠Даре■ постоянно идет речь о взаимоотношениях между человеком и окружающей
его средой, пространством, определенным одновременно на уровне как политическом,
так и культурном. Можно сказать, что герои этого произведения определяются
и противопоставляются друг другу с помощью этого отношения, т. е. так проявляется
их культурная идентичность. В романе говорится в основном о трех пространствах
и героях, относящихся к разным нарративным уровням: первое ≈ Российская
Империя с ее колониальными азиатскими территориями, пространство отца Федора,
знаменитого путешественника и энтомолога; второе (здесь несколько обобщаю)
≈ Сибирь, точнее Якутия, пространство ссылки Чернышевского, героя 3-ей и
прежде всего 4-ой главы; третье ≈ Берлин, пространство изгнания, город в
котором живут Федор и его автор. Эти три пространства связаны между собой,
во-первых, тем, что они ≈ ▒квази▓ на равном расстоянии от центра русской
культуры, государства, а также от отцовского дома Федора, Лешино, и, во-вторых,
тем, что они все представляют собой разного рода ⌠изгнание■. (О погибшем
отце Федор мечтает, что он просто еще находится ⌠где-то в плену■ и когда-нибудь
оттуда вернется ⌠как из чудовищной каторги■ (78-9)). Ссылка Чернышевского
и путешествия отца, таким образом, сопоставляются с целью понять и осмыслить
берлинское изгнание Федора. Для этого же, эти персонажи и противопоставлены
на уровне их отношений к окружающему пространству. ⌠Натуралист■ Константин
Кириллович, обладающий невероятно чутким восприятием, диаметрально противоположен
материалисту Чернышевскому, который вообще не способен воспринимать окружающий
его мир без очков своей идеологии. В природе, т. е. в области, по определению,
материальной, он вообще ничего не может различать, а в области социальной
он видит только то, что уже всегда знал: например, что сибирские народы
надо воспитывать, просвещать. (Ср. крайне ироничные замечания Федора/Набокова
по этому поводу: ⌠Жажду просветительства он утолял тем, что учил якутов
манерам, но по-прежнему туземец снимал шапку за двадцать шагов и в таком
положении кротко замирал■ (259).) С другой стороны, в ⌠Даре■ сказано, что
⌠его [Чернышевского. ≈ С. Ф.] вкусы [┘] окаменели в Сибири, ≈ (и
по странной деликатности исторической судьбы, Россия за 20 лет его изгнания
не произвела (до Чехова) ни одного настоящего писателя)■, 227). Эта характеристика
в свою очередь полностью соответствует культурно-политическому значению
Сибири как пространства исключения из культуры. (Своей просветительской
деятельностью, своим интересом к сибирским ▒народностям▓ Чернышевский, между
прочим, также изображен в романе Набокова типичным представителем русской
этнографии 19-ого века, история которой по сути дела очень тесно связана
с культурно-политической практикой ссылки.) А что касается биографа Федора,
то он определяется не столько окружающей его чужой культурой, сколько осмыслением
собственного (третьего) изгнания путем воспоминания о других пространствах
и перенесения их черт на свое. Таким образом, оказывается, что пространство
третьего и будто бы окончательного изгнания, которое можно отождествлять
с пространством всего романа, ≈ внутреннее пространство, имеющее только
некоторые точки опоры в реальном мире. В них оно, однако, очень нуждается.
Речь об этом пойдет далее. Пока же следует отметить, что решающую роль в
этом процессе осмысляющего сопоставления играет способность к зрению, тематизация
которой в виде метапоэтического дискурса красной нитью проходит через весь
текст. Применение этой способности в деятельности обозначения, наименования
неотделимо от определенной культурно-политической позиции. А именно в этом
Федор и подражает своему отцу-натуралисту.

Приведем несколько примеров:

Отец Федора, Константин Кириллович Годунов-Чердынцев, рассматрывает те
азиатские места, где он проводит свои исследования по энтомологии, как свою
собственность, свое ⌠отъезжее поле■, используемое в определенных (охотничьих)
целях и пространственно несколько отдаленное от дома. Он ≈ как его сын и
сам автор романа ≈ охотник за неизвестными бабочками. Все места этого ⌠поля■
подробно перечисляются в тексте: Восточная Сибирь, Алтай, Фергана, Памир,
западный Китай, ⌠острова Гобийского моря■ и его берега, Монголия, ⌠неисправимый
материк Тибета■. В выражении ⌠отъезжее поле■, а также и в том, что отец
Федора без малейшего сомнения отграничивает ⌠Азию■ от России и отождествляет
последнюю с Европой, проявляется его имперское сознание, симптоматичное
для царской России 18≈19-го вв. и приписанное ему Набоковым по аналогии
со знаменитым русским путешественником польского происхождения Пржевальским,
а также с Грум-Гржимайло, с которым, кстати говоря, сам молодой Набоков
когда-то собирался в экспедицию (ср. Давыдов 1982; Паперно 1992). Не случайно
отец ≈ член ⌠Императорского Географического Общества■. Одно из его произведений
уже в названии содержит намек на его отношение к исследуемой территории:
⌠Чешуекрылые Российской Империи■. От Азии как культурного пространства отец
как можно четче отграничивает и себя (как культуртрегера). Он, как говорится
в тексте, ⌠был до крайности суров и решителен в своих отношениях с туземцами■
(102). На основе записок Пржевальского, в скрытых, но прямых цитатах из
них (ср. Паперно 1992), описываются типичные экспедиционные отряды, состоявшие
из русских начальников и их помощников-туземцев. Полная незаинтересованность
отца в последних, откровенное его отвращение от научной дисциплины этнографии,
о котором целых три раза упоминается (15, 102, 111), подтверждают его культурно-политическую
позицию. Азия для него как последователя точки зрения Татищева и Карамзина
≈ колониальное пространство Российской Империи. Анаграмматичное сходство
⌠этно(графии)■ и ⌠энто(мологии)■ подчеркивает противоположность их на уровне
аксиологии русской имперской культуры. Не случайно об отце Федора говорят
как о ⌠землепроходце■, т. е. ставят его в один ряд с русскими (и казачьими)
первооткрывателями и колонизаторами сибирских и азиатских земель. Как первооткрыватель
сибирской фауны и флоры Константин Кириллович колонизирует их посредством
квазибожественного акта наименования
[2] . И не случайно Набоков вкладывает в уста фиктивного биографа
фиктивного отца характеристику, обозначающую его как ⌠конквистадора русской
энтомологии■. Понятие ⌠конквистадор■ введено Карамзиным в русскую историографию
как наименование Ермака для того, чтобы подтвердить эквивалентность России
западноевропейским колониальным державам. Как индикатор идентификации с
Европой вообще ≈ в кабинете отца висит картина с изображением отъезда Марка
Поло из Венеции. Эта идентификация в дальнейшем еще эксплицитнее подтверждается
Федором, который, идентифицируя себя с отцом, отождествляет себя и с итальянским
путешественником (112). Знаменитый отец Федора ≈ типичный представитель
имперского и европейского самосознания русской культуры 19-го века. Все
это мы узнаем из составляющих 2-ю главу романа фрагментарных записок Федора.
Образ отца возникает в них не только на фоне пространства, конкретной территории
его научной деятельности, но и в активном взаимодействии с ним. И этот образ
показывает не просто знаменитого ученого, но и вытекающие из его культурно-политической
позиции отношения к пространству.

Важно сейчас обратить внимание на то, что в этом образе преломляются взгляды
Федора, а также автора ⌠Дара■, различать которые не всегда легко. В одной
из своих статей Долинин отнес ⌠Дар■ к так называемой ⌠топической литературе■,
поскольку в нем ведется диалог с разными современными мировоззренческими
течениями. Интересно, что этот диалог представлен в виде диафанной структуры,
так что культурный контекст и культурософские тезисы 20-го века словно просматриваются
сквозь идеологические позиции предшествовавшего, 19-ого века [3] .

Так, например, в изображении отношения отца к ⌠Азии■, в отграничивании
отца от нее можно увидеть критический отзыв его биографов на идеологию евразийцев [4] . В определении значения Азии как ⌠отъезжего
поля■ также звучит критика евразийской точки зрения, которую Набоков мог
подхватить хотя бы у Флоровского. В своем эссе ⌠Евразийский соблазн■ Флоровский
критикует преувеличенную ⌠азиатчину■ (термин, почерпнутый мною у ⌠скифов■)
евразийцев в следующих словах: Евразийская культура именно ⌠в Азии у себя
дома■ ([1928] 1998: 334), на что набоковская формулировка очень тонко и,
так сказать, диафанно реагирует: ⌠отъезжее поле■ ≈ это ⌠свое■, но только
в смысле недвижимой собственности, а не в культурном смысле.

Подобное можно наблюдать и в случае биографии Чернышевского. Изучая в берлинской
гос. библиотеке (в ⌠Штаби■) произведения шестидесятников 19-ого в., Федор/Набоков,
⌠раздумывая над пленением русской мысли, вечной данницы той или другой орды
[┘] увлекается диковинными сопоставлениями■. Понятие ⌠орда■ фигурирует тут,
конечно, не случайно. Оно, как мне кажется, отсылает читателя сразу к нескольким
моментам современной культурно-критической дискуссии. Целое предложение
представляет собой, во-первых, намек на тезис Вернадского, писавшего в статье
⌠Монгольское иго в русской истории■ (Париж 1927), что нашествие монголо-татар
не было ⌠чем-то принципиально новым■, а лишь одной из ⌠материковых волн■,
все снова и снова затоплявших русскую землю и культуру. У Набокова, конечно,
в первую очередь имеется в виду нечто другое, а именно традиция мышления,
зараженного (прежде всего) материалистической идеологией, в рамках которой
литература, как и искусство вообще, определяются гетерономно. (Я не буду
на этом останавливаться, потому что по этому поводу уже достаточно много
написано.) Но сквозь эту очевидную и истолкованную в самом романе полемику
просвечивает спор с современниками Набокова, евразийцами. Иронический оттенок,
который придают предложению слова ⌠орда■ и ⌠диковинно■ повторяет критику
превращения России в ⌠наследство Чингисхана■, отождествление ее с ⌠басурманской
Азией■ в статье Флоровского ⌠Евразийский соблазн■. Ссылаясь на того же Вернадского,
Флоровский там пишет о том, что Россия ≈ это переродившийся ⌠московский
улус■, и что евразийцы даже как бы скорбят о ⌠не осуществившейся исторической
возможности■ окончательной организации Евразии вокруг Сарая [┘]■ (1998:
336).

Изображая отца и Чернышевского, Федор выступает против ⌠азиатчины■, против
слияния русской культуры с какой-нибудь азиатской, против ее отграничения
от европейской и, таким образом, исключает на этно-культурологическом уровне
возможность провозглашенного евразийцами ⌠симфонического культурного субъекта■ [5] . Тем самым Набоков, кстати,
и переносит аргумент шпенглерианства на Россию, так что ⌠закат Европы■ здесь
по-своему касается и России.

Вопрос о территориальности культуры, а также вопрос о возможности ▒просто▓
коллективного субъекта как действующего лица истории решается при концептуализации
пространства третьего героя, Федора.

Как и самому Набокову, окружающая среда чужой немецкой культуры кажется
Федору бледной, как будто неживой (84). Он вовсе не интересуется ею, а если
он вообще обращает на нее внимание, то переносит на нее понятия из дискурса
своего отца: например, когда в романе говорится о немцах как об ⌠инородцах■.
Для Федора Берлин ≈ та же Азия, в культурном смысле полностью проигнорированная
его отцом. В другом месте Федор накладывает на Грюневальдский лес, по которому
он бродит, представление об ⌠исполинских лесах■ отца, и вдруг он ⌠переживает
нечто родственное той зияющей на картах азиатской свободе, духу отцовских
странствий■ (300). Тем самым он одновременно оживляет пространство своего
отца, придает ему континуальность и осмысляет чужое пространство вокруг
себя как внекультурное, или как экстратерриториальную ≈ в отношении культуры
≈ территорию, которую он, подобно отцу, использует в своих ▒колонизаторских▓
целях [6] .

Сцена в Грюневальдском лесу возникает недалеко от того места в романе,
где с идентификационным намерением, но и не без иронического привкуса цитируется
▒имперская▓ строфа пушкинского ⌠Памятника■
[7] (это место снова отсылает нас к квазиколонизаторскому самосознанию
Федора ≈ он рассуждает: ⌠Мне-то, конечно, легче, чем другому, жить вне России,
[┘] потому что увез с собой от нее ключи, а во-вторых, [┘] буду жить там
в своих книгах■ (315).

Пространство, в котором Федор живет, которым он духовно питается, детерриториализовано;
но детерриториализовано в определенным смысле: это ≈ детерриториализованная
Российская Империя, воображаемые (имагинативные) границы которой Федор своей
творческой деятельностью потенциально расширяет на весь мир. (Не случайно
Федор называет себя ⌠бедным молодым россиянином■ (147), т. е. гражданином
Российской Империи.) [8]

Любопытно, какую роль играют в романе отношения Федора к энтомологии и
к этнографии. Чтобы подражать отцу-энтомологу, Федор принимает такую точку
зрения, с которой Грюневальд оказывается эквивалентным только что открытому
пра-лесу, фауну и флору которого предстоит еще обозначить
[9] , т. е. освоить. Т. е. пространство эмиграции ≈ это тоже своего
рода пространство колонизаторского освоения, или, вернее, присвоения, только
не в буквальном, а в переносном смысле. Это подтверждает и заимствованное
у отца как будто негативное отношение Федора к этнографии [10] . Но в отличие от отца, случайно
попавшиеся этнографические объекты уже всегда вдохновляли Федора к ночным
грезам или к размышлениям об искусстве. Ночью он мечтал об участии в шаманском
камлании [11] . А одна случайно захваченная
отцом ⌠киргизская сказка■ о ⌠всепоглощающем глазе■ представляет собой один
из элементов выше упомянутого метапоэтического дискурса о способности видеть,
обозначать и изображать увиденное, дискурса, который впервые возникает в
связи с обсуждением отца-■натуралиста■
[12] . Будто его детские грезы продолжаются при взгляде на его
окружение в эмиграции: окружающие его ▒ландшафты▓ города Берлина, элементы
чужой культуры вдруг оказываются в состоянии вдохновить его в том смысле,
что он в них видит элементы пространства своего, русского, прошлого, которые
он оживляет. И в этом плане Федора можно назвать ⌠одиноким империалистом■.

Пространство родной империи Федор сохраняет путем его интернализации. Так,
например, он обозначает части, ▒регионы▓ своего тела метафорами, уже введенными
в качестве географических: ⌠Степь Отчаяния■, которую отец ⌠объездил в молодости■
[13] , вдруг оказывается ландшафтом на лице Федора, где вместе
со щетиной за ночь ⌠появился желто-головый чиреек■. Этот прием Федор применяет
и по отношению к другим лицам романа. Развлекающийся политической болтовней
Щеголев как будто репрезентирует частями своего тела и непосредственно окружающим
его пространством все те государства, о которых он рассуждает. Россия при
этом оказывается под его задним местом. Еще однозначнее Набоков употребил
этот прием в стихотворении 1928-го г. ⌠К России■, где лирическое Я отождествляет
свое тело с Россией двояким путем. В первый раз, линии на ладони и жилы
≈ это дороги и реки. Во второй ≈ карта России соединяется и отождествляется
с телом героя. Посредством этого приема макрокосмос земли заменяется микрокосмосом
тела, которое становится таким образом медиумом репрезентации, подобным
карте или тексту. Но герой-эмигрант ≈ ▒больше▓, чем медиум-посредник. Он
будто бы воплощает, инкарнирует своим телом родину. Набоков не проблематизирует
посредничество медиума; цель его всегда ≈ инкарнация, полное оживление потерянного.
Это засвидетельствует еще одна цитата. Федор спрашивает себя: ⌠не следует
ли раз навсегда отказаться от всякой тоски по родине, от всякой родины,
кроме той, которая со мной, во мне, пристала как серебро морского песка
к коже подошв, живет в глазах, в крови, придает глубину и даль заднему плану
каждой жизненной надежды? Когда-нибудь, оторвавшись от писания, я посмотрю
в окно и увижу русскую осень■ (137). Это значит, что Россия везде, она проживает
не только в текстах, написанных о ней и связанных разного рода интертекстуальными
диалогами с классикой русской литературы, но и ▒реально▓. Федор колонизирует
весь мир своим творческим взглядом, насыщенным воспоминаниями о России.

А те, которые в отличие от него не в состоянии детерриториализовать Россию,
приговорены либо к осмеянию, либо к смерти: так, например, писатель Ширин,
имя которого явно указывает на центральную идеологему русской и особенно
эмигрантской культурософии, на тоску по родному простору (по поводу реальных
прототипов Ширина ср. Долинин 1995), подвергается глубоко иронической критике.
Он ⌠слеп как Мильтон, глух как Бетховен, и глуп как бетон■ (282). А Яша
Чернышевский, ⌠воспевший горячую любовь к России■, приговорен к совершению
самоубийства.

В отличие от них Федор хорошо знает, какая именно ⌠даль■ ему дана, что
она с реальной территорией России ничего общего не имеет, что это ≈ даль
литературной, культурной памяти. Она хотя и нуждается в точках опоры в реальном
окружающем мире, но может найти их где угодно. (В одном стихотворении Федор
пишет про ⌠злую даль■, которая представляет собой метафору изгнания; а в
другом месте о том, что ⌠даль■, куда ушло его детство, ⌠почище северо-русской■.)

Внутреннее пространство Федора ≈ это пространство вымысла, который питается
как культурной или литературной, так и личной его памятью. Об этом свидетельствуют
некоторые места из текста: ⌠как родине, будь вымыслу верна ┘■ В блаженном
полусне Федор вторично обращается к музе памяти, к ⌠полу-Мнемозине■ (140-1).
Но и самому Федору свойственно погружаться в пространство ⌠вымысла■: закрыв
в своей комнате окно, ⌠он сразу попал опять в тот мир, который был столь
же ему свойственен, как снег ≈ беляку, как вода ≈ Офелии.■ (Имплицитно здесь
речь идет и о судьбе, потому что вода ≈ это цель Офелии, а не просто обычно
окружающий мир, 113.)

Но это внутреннее пространство значительной частью своей ≈ память о конкретных
геокультурных пространствах и их (реальных, фактических, а также фиктивных)
прототипах в русской истории. Проекциями на свое конкретное окружение в
изгнании Федор не только опространствливает память, но, превращая ее в фикцию,
и ре-овеществляет, ретерриториализует ее. В качестве замечания к тезисам
Паперно (1992) по поводу соотношения ⌠литературы■ и ⌠действительности■ здесь
можно было бы поговорить еще и о крайне любопытной работе набоковского текста
с фактографией в ее взаимоотношениях с фикцией и тем самым указать на еще
одну отсылку ⌠Дара■ к русскому формализму. Так что это опространствливание
является сугубо личным творческим актом, который, пусть и не прямым способом,
касается жизни и памяти коллектива, русской культуры в изгнании в целом.

Вместо заключения я хочу еще обратить внимание на связь между пространством
и временем в романе ⌠Дар■, поскольку этим соотнесением подтверждается анти-историцизм,
а вместе с ним и анти-коллективизм Набокова.

⌠Дар■ ≈ роман о прошлом и современном, осмысляющемся прошлым. В нем нет
будущего, будущее ≈ об этом свидетельствует конец романа, возвращающий нас
к началу, ≈ вне его границ. С. Давыдов в свое время выдвинул тезис, что
структура набоковского романа подобна Мебиусовой ленте. Нельзя не согласиться
с ним. Однако, ориентируясь на тезисы Долинина по поводу набоковского спора
с историцизмом, я хочу еще кое-что добавить к ним. Все прошедшее в ⌠Даре■
тут же опространствливается. Так, например, Федор размышляет о своем прошлом
следующим образом: ⌠Тощий, зябкий, зимний Федор Годунов-Чердынцев был теперь
от меня так же отдален, как если бы я сослал его в Якутскую область.■ Получается,
что в о-пространствленном прошедшем сняты все конкретно-географические,
а также временные, исторические границы [14] . Прошедшее ≈ это чистое и тотальное пространство,
а Федор ≈ потенциальный собственник его. С помощью вымысла он может оживлять
все его части, в том числе и своего погибшего отца. Граница, уже в самом
начале романа, при чтении пушкинского ⌠Путешествия в Арзрум■, заинтересовавшая
Федора, ≈ это понятие времени, или, точнее, хронотоп судьбы. У Пушкина,
как и у Набокова, граница тематизируется как нечто последнее, как принципиально
неперешагиваемая. Судьба, подобно смерти, ≈ абсолютная граница, отделяющая
прошлое и настоящее от будущего. И только эта последняя граница сохраняет
свое значение в ретроспективном универсуме Федора.

В отличие от исторических культурных пространств, где обитают его герои,
конкретное пространство Федора чисто современное в том смысле, что оно не
определено известной целью, телеологией. Единственная управляющая в нем
сила ≈ это личная судьба Федора, которая сводит его с Зиной. Граница, отделяющая
его до конца романа от Зины, ≈ это та же граница судьбы, которая его отделяет
и от России. Это показывает следующая цитата: ⌠┘ в ее легком топоте была
топографическая тайна [┘] Но мы [говорит себе Федор, лежащий на кровати
в соседней комнате. ≈ С. Ф.] мы читаем и будем читать. [┘] Долее,
долее, как можно долее буду в чужой земле. И хотя мысли мои, мое имя, мои
труды будут принадлежать России, но сам я, но бренный состав мой, будет
отдален от нее■, ≈ цитирует Федор Гоголя (161).

Судьба, с одной стороны, осмеивается Набоковым в пародийном образе выше
упомянутой трагедии Буша: там главный герой, ⌠одинокий спутник■, выступающий
после разных проституток с их тривиальными фразами, произносит в качестве
заключительного слова: ⌠Все есть судьба.■ Но, с другой стороны, и на уровне
самого Федора Годунова-Чердынцева это высказывание оказывается вовсе не
пародийным, а правдоподобным: судьба на самом деле является всерешающей
силой, придающей роману свою особенную структуру. Такого рода амбивалентность
типична для всех пародийных мест этого романа. Образ Чернышевского также
как и ⌠одинокий спутник■ из трагедии в конечном счете оба являются двойниками
героя и вместе с ним и самого Набокова. В последней главе Федор объясняет
Зине значение, свойственное судьбе в своем проекте. Судьба ≈ это то, что
⌠Дар■ противопоставляет историцизму, о полемике Набокова с которым писал
А. Долинин. Нет никакой силы, которая смогла бы управлять всей культурой,
всем человечеством вместе. Есть только отдельные судьбы отдельных людей.
Поэтому никакого ⌠коллективного субъекта■ культуры, никакой общей ⌠миссии■
у нее не может быть. Прошлое, культурная память, сохраняется в художественно-творческом
акте ее независимого от конкретной территории опространствливания, а будущее
всегда за абсолютной границей: ⌠несчастная маршрутная мысль, с которой давно
свыкся человеческий разум (жизнь в виде некоего пути), есть глупая иллюзия:
мы никуда не идем, мы сидим дома. Загробное окружает нас всегда, а вовсе
не лежит в конце какого-то путешествия. В земном доме вместо окна ≈ зеркало
[...] Наиболее доступный для наших домоседных чувств образ будущего постижения
окрестности, долженствующий раскрыться нам по распаде тела, это ≈ освобождение
духа из глазниц плоти и превращение наше в одно свободное сплошное око,
зараз видящее все стороны света ┘■ (277). Оказывается, что эта способность
отчасти приписывается уже Федору в виде укора со стороны его критиков: ⌠[его]
точка зрения ≈ ⌠всюду и нигде■■ (274).

Последнюю цитату можно резюмировать таким образом, что смерти, в том числе
и смерти культуры в изгнании, нет, потому что все прошлое реанимируется,
оживляется в креативном акте ретерриториализации внутреннего пространства
памяти, а будущего тоже нет, поскольку оно всегда за границей судьбы (несколько
миллиардов личных судеб). Остается только ⌠Дар■
[15] .

Литература

Давыдов, С. 1982. Тексты-матрешки Владимира Набокова, Мюнхен.

Евразийский соблазн, ред. Новикова, М. 1995.

Набоков, Вл. 1979. Стихи, Анн Арбор.

----- 1990. Собрание сочинений в 4-х томах, т. 3, М.

Русский узел евразийства. Восток в русской мысли, М. 1997.

Савицкий, П. 1997. Континент Евразия, М.

Смирнов, И. (ред.) 2000. Hypertext ⌠Отчаяние■/ Гипертекст ⌠Despair■, Мюнхен.

Трубецкой, Н. 1999. Наследие Чингисхана, М.

Федотов, Г. 1992. Судьбы и грехи России. Избранные статьи по философии
русской истории и культуры, 2 тома, СПб.

Флоровский, Г. 1998. Из прошлого русской мысли, М.

Ходасевич, В. 1982. Избранная проза, Нью-Йорк.

Boyd, Br. 1999. Vladimir Nabokov. Die russischen Jahre, 1899-1940, Reinbek.

Deleuze, J./Guattari, F. 1992. Tausend Plateaux, Berlin.

Dolinin, A. 1995. ⌠The Gift■, in: V.E. Alexandrov, The Garland Companion
to Vladimir Nabokov, N.Y.-London, 135-168.

----- 1999. ⌠Clio laughs last: Nabokov▓s answer to historicism■, in: J.W.
Connolly, Nabokov and His Fiction. New Perspectives, Cambridge, 197-215.

Lachmann, R. 1990. Gedächtnis und Literatur, Frankfurt/M..

Nabokov, Vl. 1969. Speak, Memory, London.

Paperno, I. 1992. ⌠How Nabokov▓s Gift is made■, in: Literature, Culture,
and Society in the Modern Age. In Honour of Joseph Frank, Part II, (Stanford
Slavic Studies, vol. 4:2), Stanford, 295-323.

Raeff, M. 1995. ⌠Emigration ≈ welche, wann, wo? Kontexte der russischen
Emigration in Deutschland 1920-1941■, in: K. Schlögel (Hg.), Russische
Emigration in Deutschland 1918-1941, Berlin, 17-32.

[1] О суверенности
Батай пишет и в других, больших своих работах, но именно в маленьких исследованиях
о фашизме и сталинизме разрабатывается исторический аспект этого понятия.
Кроме того, конечно, о суверенности писали и задолго до Батая. Однако
у Августина или у Макиавелли это понятие приобретает совсем другие семантические
оттенки, связанные, скорее, с мирным состоянием социума.

[2] Такого рода первичное
наименование противостоит тематизации вторичного наименования как акта
осуждаемой ереси в романе ⌠Приглашение на казнь■, который был написан
одновременно с ⌠Даром■ (ср. Лахман 1990: 450).

[3] В этом отношении
стоит обратить внимание на вторичное употребление аббревиатуры ⌠ЗК■, под
которой в контексте биографии Чернышевского подразумевается ⌠человек,
а не другое■ (207). Однако, наряду с прочими сигналами, намекавшими на
контекст современности (см. ниже), и такие высказывания, как например:
⌠В России цензурное ведомство возникло раньше литературы ┘■ (236), недвусмысленно
указывают ни на что другое, как на ЗК. Этими аллюзиями на тоталитарную
институцию, контролирующую как литературу, так и культурную жизнь, а также
на изначальную связь русской литературы с этой институцией, ⌠Дар■ примыкает
еще к одному набоковскому роману периода берлинской эмиграции ≈ к ⌠Отчаянию■.
Об ⌠Отчаянии■, как о ⌠ЗК романе■, романе (об) институции, недавно писал
И. П. Смирнов (см. констанцский сборник работ на эту тему в интернете).
Как отсылку к ⌠Отчаянию■ можно прочесть и несколько таинственное, знакомое
только специалистам-географам обозначение среднеазиатской степи, выступающей
под названием ⌠Степь отчаяния■ (см. ниже).

[4] Слово ⌠евразийский■
не употребляется в ⌠Даре■ даже тогда, когда оно в качестве чисто географического
термина было бы вполне уместно: резь идет о ⌠русско-азиатской фауне■,
а не о ⌠евразийской■.

[5] Также диафанно
выдается то место, где Федор осуждает всю русскую традицию социально-философского
мышления, точнее, пронизывающее ее понятие коллективной национальной личности.
Когда вместо ⌠народа■, ⌠коллективного субъекта■ и т. д. провокационно
говорится о ⌠доброй толпе■, опять сквозь взгляды шестидесятников чувствуются
евразийские позиции. (Федор размышляет о тюрьме и ссылке Чернышевского:
⌠Это было то русское недоброе уединение, из которого возникала русская
мечта о доброй толпе■, 243.)

[6] В качестве еще
одного примера этого своеобразного культурного империализма в изгнании
можно привести то единственное место, где Федор оценивает культурное достижение
немцев: как домашние учителя русского дворянства они научили русских детей
чутью природы, способности восприятия окружающей среды. Т. е. только в
соотнесенности с русской культурой, точнее, служа ей, немецкая культура
и имеет значение. Взгляд Федора колонизирует ее (и, тем самым, он потенциально
колонизирует весь мир).

[7] Конзеев говорит:
⌠┘ но что-то уж очень много времени пройдет, пока тунгуз и калмык начнут
друг у друга вырывать мое ⌠Сообщение■, под завистливым оком финна■ (307).

[8] Детерриториализацию
здесь можно косвенно соотнести с употреблением этого понятия у Делеза
и Гваттари (1992). Там детерриториализицией обозначается одна из воинственных
стратегий номадов, которая состоит в том, чтобы в неостановимом субверсивном
процессе территориализовать и детерриториализовать пространство. Стратегия
Федора сходна этой стратегии тем, что он, оказываясь в культурной ситуации
детерриториализованности применяет одновременно приемы (вторичной) детерриториализации
(она касается как немецкой культуры, становящейся для Федора аналогом
азиатской России, так и русской культуры, распространяемой Федором на
весь мир) и ретерриториализации этого пространства (для Федора все равно,
где он находится, важно ему всегда конкретное пространство, конкретный
ландшафт). Дело выглядит так, как будто Набоков задолго до Делеза/Гваттари
рефлектирует их мысли; Федор чувствует себя ▒кочевником▓ по отношению
к ⌠оседлым россиянам■ (315).

[9] Обозначение как
метапоэтическая метафора важно и для самого близкого ⌠Дару■ произведения
Набокова, а именно для ⌠Приглашения на казнь■, в котором некоторые исследователи
предложили увидеть просто отдельную ⌠главу■ ⌠Дара■. Ср., например, Бойд
(1999). К философским, и даже религиозно-мистическим, коннотациям деятельности
⌠обозначения■, ⌠именования■ ср. Лахманн (1990).

[10] Противопоставление
энтомологии и этнографии подтверждается еще одним фактором, который мне
подсказал А. Долинина в любезном своем комментарий к моему тексту. В набоковском
монтаже азиатского путешествия Годунова-Чердынцева из множества источников-отчетов
о центрально-азиатских экспедициях энтомологические (Грум-Гржимайло) вместе
с военными (генерала Пржевальского и его учеников, Козлова и Робровского)
преобладают над этнографически ориентированными как, например, записки
Потанина или Певцова. В своем романе Набоков пользуется топикой именно
военно-географических исследований. Так, например, мотив ⌠упражнения в
стрельбе■, как называет Федор свою книгу о Чернышевском, подхвачен у Пржевальского
и Козлова, которые оба пишут о необходимости стрелять на стоянках, чтобы
внушать уважение и страх туземцам.

[11] ⌠я разлизал
скулы идола, высеченного в скале, а когда наконец забывался, то меня десяток
рук опрокидывали [┘] А не то я бывал обращен в кричащую монгольским голосом
лошадь [┘]■. Различие между отцом и сыном проявляется и в их способах
обозначения: в то время как отец-натуралист-ученый пытается дать имя всему,
еще не названному, и, если оно уже есть, сохранить первичные имена всего
им исследованного, сын Федор, художник-писатель, креативно играет именами
его ▒колонизаторской▓ территории. На эту словесную игру немецкими именами
≈ например, ⌠Траум, Баум и Касебиер■ и т. д. ≈ указывает в своем письме
А. Долинин, тем самым релятивируя ▒колонизаторский▓ смысл практики наименования.

[12] К этому дискурсу
принадлежит и понятие ⌠живописности■, отличающее, например, изобразительные
способности Федора от потерпевшего окончательное поражение Яши.

[13] По соображениям
А. Долинина, ⌠Степь Отчаяния■ ≈ русское название безводной и страшной
пустыни Дашти-Наумед в восточной Персии. ⌠Ее, действительно, в молодые
годы исследовал будущий героический генерал Лавр Корнилов, организатор
мятежа против Временного Правительства и Белой Армии, так сказать, последний
великий империалист.■ ≈ Факты, найденные Долининым ≈ цитирую здесь его
е-маил ≈ как будто подтверждают мои тезисы. Долинин предлагает развить
их дальше по интертекстуальной оси, поскольку ⌠экспедиция в Персию подспудно
вводит тему Грибоедова (еще одного колонизатора) и его гибели ≈ а вместе
с ней ⌠Смерть Вазир-Мухтара■ Тынянова (в которой, как мне кажется, есть
некоторый привкус евразийства) и ⌠Путешествие в Арзрум■, с которого и
начинается работа Федора над книгой об отце. То есть, мы ≈ пишет Долинин
≈ опять имеем дело с накладыванием или, как Вы пишете, диафанией колонизаторских
путешествий и их описаний: Пушкин/Грибоедов ≈ фиктивный энтомолог Годунов-Чердынцев/реальный
офицер Корнилов ≈ Набоков/Тынянов.■

[14] Ср. то место,
где Федор подхватывает критику одного из своих оппонентов, пражского профессора
Анузина, и оправдывает отсутствие ⌠классификации времени■ (в биографии
Чернышевского), свой ▒импрессионизм▓ как осознанный прием, направленный
против историцизма. (273)

[15] За корректуру в области
языка и стилистики хочу поблагодарить О. Буренину и И. П. Смирнова.

[ предыдущая статья ]
[ к содержанию ] [ следующая
статья ]

начальная

номер

к
печати

personalia

портфель

архив

подписка