После манифеста, стреляли в народ на станции Бездна, -- и эпиграмматическую жилку в Фёдоре Константиновиче щекотал безвкусный соблазн, дальнейшую судьбу правительственной России рассматривать как перегон между станциями Бездна и Дно.

 

After the manifesto the police fired into the people at the station of Bezdna – and Fyodor's epigrammatic vein was tickled by the tasteless temptation to regard the further fate of Russia's rulers as the run between the stations Bezdna (Bottomless) and Dno (Bottom). (“The Gift,” Chapter Three)

 

Bezdna (“The Abyss,” 1902) is a story by Leonid Andreev. Dno (a station in the province of Pskov where on Feb. 27, 1917, the tsar’s train was stopped on its way from Mogilyov to Tsarskoe Selo) brings to mind dno (bottom) mentioned in the closing lines of Blok’s poem Kholodnyi den’ (“A Cold Day,” 1906):

 

Я близ тебя работать стану,

Авось, ты не припомнишь мне,

Что я увидел дно стакана,

Топя отчаянье в вине.

 

I will work beside you,

Mayhap, you won’t bear me the grudge

That I saw the glass’ bottom,

Drowning my despair in wine.

 

In a letter of Feb. 27, 1907, (written precisely ten years before the Revolution!!!) to Valentina Verigin Alexander Blok mentions poslednee otchayanie (the utmost despair) that nags at his and Leonid Andreev’s souls and says that there are moments in which he feels that he and L. Andreev are odno (one):

 

Я знаю, что Вы не чувствуете теперь Леонида Андреева, может быть от усталости, может быть оттого, что не знаете того последнего отчаянья, которое сверлит его душу. Каждая его фраза — безобразный визг, как от пилы, когда он слабый человек, и звериный рёв, когда он творец и художник. Меня эти визги и вопли проникают всего, от них я застываю и переселяюсь в них, так что перестаю чувствовать живую душу и становлюсь жестоким и ненавидящим всех, кто не с нами (потому что в эти мгновенья я с Л. Андреевым — одно, и оба мы отчаявшиеся и отчаянные). Последнее отчаянье мне слишком близко, и оно рождает во мне последнюю искренность, притом, может быть, вывороченную наизнанку.

 

Among the people executed with the tsar’s family in the basement of the Ipatiev house in Ekaterinburg (July 17, 1918) was Dr. Evgeniy Botkin. In Pale Fire Kinbote (the author of the Commentary to Shade’s poem who imagines that he is the last self-exiled king of Zembla, Charles the Beloved, and whose real name seems to be Botkin) mentions the actor Odon and narstran, a hellish hall where the souls of murderers were tortured:

 

They were alone again. Disa quickly found the papers he needed. Having finished with that, they talked for a while about nice trivial things, such as the motion picture, based on a Zemblan legend, that Odon hoped to make in Paris or Rome. How would he represent, they wondered, the narstran, a hellish hall where the souls of murderers were tortured under a constant drizzle of drake venom coming down from the foggy vault? (note to Lines 433-434)

 

Botkin seems to be not only Kinbote’s, but also Shade’s and Gradus’ real name. The paragraph in “The Gift” immediately preceding the one in which Bezdna and Dno are mentioned ends in the sentence:

 

И при этом Фёдор Константинович вспоминал, как его отец говорил, что в смертной казни есть какая-то непреодолимая неестественность, кровно чувствуемая человеком, странная и старинная обратность действия, как в зеркальном отражении превращающая любого в левшу: недаром для палача всё делается наоборот: хомут надевается верхом вниз, когда везут Разина на казнь, вино кату наливается не с руки, а через руку; и, если по швабскому кодексу, в случае оскорбления кем-либо шпильмана позволялось последнему в удовлетворение свое ударить тень обидчика, то в Китае именно актёром, тенью, исполнялась обязанность палача, т. е. как бы снималась ответственность с человека, и всё переносилось в изнаночный, зеркальный мир.

 

And while reading this Fyodor recalled his father saying that innate in every man is the feeling of something insuperably abnormal about the death penalty, something like the uncanny reversal of action in a looking glass that makes everyone left-handed: not for nothing is everything reversed for the executioner: the horse-collar is put on upside down when the robber Razin is taken to the scaffold; wine is poured for the headsman not with a natural turn of the wrist but backhandedly; and if, according to the Swabian code, an insulted actor was permitted to seek satisfaction by striking the shadow of the offender, in China it was precisely an actor-a shadow-who fulfilled the duties of the executioner, all responsibility being as it were lifted from the world of men and transformed into the inside-out one of mirrors.

 

John Shade is killed by Jakob Gradus (Kinbote’s double). Sudarg of Bokay (a Zemblan mirror maker of genius) is Yakob Gradus backwards. Sudarg is a near-anagram of gosudar’ (sovereign).

 

VN is also the author of Otchayanie (“Despair,” 1934) and Priglashenie na kazn’ (“Invitation to a Beheading,” 1935).

 

Alexey Sklyarenko

Google Search
the archive
Contact
the Editors
NOJ Zembla Nabokv-L
Policies
Subscription options AdaOnline NSJ Ada Annotations L-Soft Search the archive VN Bibliography Blog

All private editorial communications are read by both co-editors.